Глава 1. Тантра в контексте Южной Азии. Вступление

Любопытно, что наиболее сбалансированным обзором южноазиатской тантры, имеющимся на сегодняшний день, мы обязаны синологу. Книга Майкла Стрикманна «Mantras et mandarins: Le bouddhisme tantrique en Chine» рассказывает о происхождении тантры, объединяя письменные, этнографические и художественно-исторические данные. Настоящая книга является своего рода продолжением работы Стрикманна с фокусировкой конкретно на Южной Азии[1]. Здесь приводится теория тантры на основе текстовых источников и их интерпретации  (что было предметом работы таких учёных, как Вудрофф, Силберн, Гноли, Дичковски, Мюллер-Ортега и других), образность тантры (материалы взяты из книг в стиле поп-арт авторства Роусона, Мукерджи и других, а также авторов более серьёзных направлений, таких как Дехеджиа, Десай, Дональдсон, Моллманн, Слёссер) и тантрическая практика (предмет огромного числа исследований этнопсихологии авторства Какара, Обейесекере, Колдвелла, Набокова и других). В то время как каждый из этих подходов имеет свои достоинства, и в то время как множество исследований, опубликованных различными учёными в этих областях, отличались почти полным невниманием к дополнительным дисциплинам (истории искусства и этнографии, например), были сгенерированы три очень разных усечённых – если не искажённых – типа научного анализа одного и того же явления. Жизнь практиков тантры никогда не ограничивалась только текстовыми толкованиями; не была она связана и исключительно с созданием культовых  изображений или ритуалов умилостивления тантрического пантеона. Тем не менее, именно такое впечатление складывается у человека, который знакомится с тем или иным типом научной литературы по данному предмету.

Здесь, с помощью параллельного приведения всех трёх типов данных, а также внимания к данным, найденным в светской средневековой литературе, я рассчитываю реконструировать историю, а также, возможно, религиозную антропологию, социологию и политическую экономику (преимущественно индусскую) тантры от средних веков до настоящего времени. Я также уделю серьёзное внимание человеческому фактору в истории тантры Южной Азии. Большинство южноазиатских храмов, на которых есть скульптурные изображения тантрических практик, были построены монархами, чьё участие в тантрической ритуальной жизни бесспорно. Когда царь является практиком тантры, а его религиозные советники – серыми кардиналами от тантры, как это влияет на религиозную и политическую жизнь страны? Каковы взаимоотношения между «популярными» практиками и «элитарным» толкованием в контексте тантры? Какая была связь между «прагматическими» и «трансцендентными» религиозными практиками в Южной Азии?[2] Ответы на эти вопросы могут быть найдены в текстах и в камне, в средневековых писаниях и современных практиках. Данная книга пытается разрешить эти вопросы, и тем самым утвердить южноазиатскую тантру в ее доколониальных формах, как минимум, в центре религиозной, социальной и политической жизни Индии и Непала. Для значительной части центральной Индии тантра была господствующим течением в доколониальный период, и во многих отношениях она продолжает оказывать влияние и сейчас, даже если неправильные представления об этом учении приводят к его маргинализации. В современных Непале, Бутане и Тибете тантра остается основной формой религиозной практики.

[1] Strickmann, «Mantras et mandarins» ( 1996)

[2] Mandelbaum, «Transcendental and Pragmatic Aspects of Religion» (1966)

 

Назад к Предисловию

Вперёд к §1. Пересмотр «основной линии» религии Индии